На следующий день Талат выглядел взволнованным, как пациент, которому придется лечь на операционнный стол. Калид волновался тоже, и не потому, что ему предстояло вернуться к практике, которой он не занимался долгие годы, он ожидал встречи с Назирой.

Глубоко вздохнув, он постарался расслабиться, прошелся несколько раз по комнате и остановился перед Талатом

Садитесь как можно удобнее, так. Мы начинаем сеанс гипноза. Хочу вам дать небольшое определение гипноза. Гипноз это наука, такая же, как и все остальные, и задача этой науки дать человеку инструмент, чтобы он смог открыть подсознание, где, как в архиве, хранится пямять, о существовании которой он может даже не догадываться. Мы подчас пользуемся обрывками этой памяти, когда жизнь заставляет нас принимать те или иные решения. Это подсказывает нам, как поступить в той или иной ситуации. И тогда мы говорим об интуиции. На самом деле, интуиция это наш, так сказать, опыт, о котором забыли, а наше подсознание, как сегодняшний компьютер, сохранило его в своей базе данных. И как ни странно, человек изобрел компьютер, научился писать для него программы, но когда дело касается того, чтобы приоткрыть свою собственную память, он становится беспомощным и, мало того, отвергает возможность прибегнуть к помощи гипноза. Спрашивается, почему? Боится проявить гениальность или ответить полным невежеством? Ведь человек, простите за сравнение, тот же компьютер... Вам понятно, о чем я говорю?

Ну...так сказать, вроде, но не совсем...

Калид понял, что увлекся.

Значит так, поймите одно: гипноз это рентген подсознательного состояния.

Это понятно.

Отлично, значит, мы договорились. Хочу только предупредить: все мысли и действия, совершенные вами, станут доступными для моего обозрения. Готовы ли вы к этому?

Напряжение отразилось на лице Талата.

Доктор, я не хотел бы еще раз проходить через смерть Фатимы...

Если вы хотите, я не стану касаться этой темы.

Я хочу, чтобы вы включили магнитофон.

Калид усмехнулся.

Вы не верите слову доктора?

Включите магнитофон, это мое условие.

Хорошо, включаю. Итак, начнем. Прошу вас, вдохните глубоко и задержите дыхание.  Еще раз медленно выдохните до конца, немного больше, чем вдохнули... Хорошо.

Талат послушно исполнял команды, что облегчало работу, и сам Калид медленно успокаивался.

Сейчас я стану считать до десяти, и на последней цифре вы войдете в глубокую форму расслабления, в форму сна. Один, два, три, полное расслабление мускулов. Четыре, пять, шесть, вы погружаетесь в глубокий, освежающий сон.

Калид не сводил глаз с Талата. Пока все шло хорошо, лучше, чем он ожидал.

Восемь, девять, десять. Вы спите, но ваше подсознание работает.

Талат сидел, слегка запрокинув голову, у него было ровное дыхание. Путь был открыт. Калид решил начать с момента, когда умерла Назира.

Мы возвращаемся в день смерти твоей матери. Опиши, что ты видишь.

Талат начал ворочаться в кресле. Калид повторил вопрос. На лице Талата появилась болезненная гримаса.

Что происходит?

Талат учащенно дышал, его ноздри расширились, губы дрожали. Он ухватился за подлокотники с такой силой, что у него посинели пальцы, и закричал.

Я не могу, не могу!

Его руки что-то искали в воздухе. Калид повторил вопрос, но Талат не отреагировал. По его телу прокатывалась волна напряжения, он дрожал, потом стал постепенно успокаиваться и наконец затих. Даже дыхание выровнялось. Это было странно.

Хорошо, мы уходим из этого времени.

Калид посмотрел на медальон. Его мать говорила, что это очень старинная вещь.

Талат, я посылаю тебя в очень далекое прошлое. Что ты видишь?

Талат зашевелился.

Туман... какие-то лица кружатся вокруг…1300 год…

Вероятно, Талат еще не родился, подумал Калид.

Теперь мы идем вперед по времени. Какой это год, что ты видишь?

Талат приподнял брови.

Год 1400. Я вижу низкие здания и... палатки, небольшое поселение...

Ты видишь людей?

Очень смутно, на расстоянии. Но я приближаюсь к ним.

Теперь ты среди них? Опиши, как ты выглядишь.

Мои волосы и борода взлохмачены. На мне длинная роба, изношенные сандалии.  Люди смеются надо мной.

Почему они смеются?

Меня называют сумаcшедшим.

Опиши место, где ты находишься.

Окраина старого Самарканда.

Каким именем называют тебя люди?

Рабби Шимон.

Ты еврей, рабби Шимон?

Да, я живу в еврейском поселении.

Калид не мог поверить своим ушам. Вот это шок! Талат, мусульманин, был евреем в прошлой жизни, да еще раввином! Калид посмотрел на магнитофон. Интересно, что произойдет, когда Талат проснется? Оправившись от изумления, Калид продолжал:

Скажи, Шимон, отчего ты сошел с ума?

Талат начал раскачиваться в кресле, его плечи согнулись, как у старика, голос стал хриплым и повизгивающим.

Мы рождены, чтобы страдать. Самый драгоценный венец смирение. Самая высокая добродетель покорность. Я страдаю за свои грехи.

Что за грех висит на тебе?

Я погубил свою дочь. Как сказано в Писании.

Пальцы Талата двигались, словно он перелистывал книгу.

Что у тебя в руках, Шимон?

Книга Исаака. О, Ребекка! Я не отдал тебя Исааку и потому погубил!

О каком Исааке ты говоришь, Шимон?

Исаак, он любил ее, как Самсон свою Далилу.

Кто такой Исаак?

Юноша, который описывал жизнь Тимура Тамерлана.

Калид в молчании смотрел на Талата, в его руках лежала невидимая книга с описанием жизни Тимура и, наверняка, его собственной жизни и жизни других людей. Смогу ли я заставить Талата читать эту книгу? Калид почувствовал сильное волнение.

На каком языке написана книга?

На арабском.

Твой Исаак знает арабский?

Мы эмигрировали из мусульманской части Испании.

Открой книгу, Шимон, и начинай читать! приказал Калид.

Руки Талата двигались по невидимой книге. Если книга написана на арабском пятнадцатого века, то Калид знал этот язык. Его любовь к арабской поэзии помогла ему изучить древний арабский.

Пожалуйста, начинай читать, попросил он, и затем более требовательным голосом: Читай громко и отчетливо!

И вдруг из груди Талата вырвался крик:

Ло!..

Калид замер, он хорошо знал воинственный клич монголов.

Ло! – Талат, раскачиваясь, сделал длинную паузу. Ло! Как грохочущий водопад, неслось из первых рядов и волнами уходило назад, как прилив и отлив волнующегося моря. Самарканд, великая столица Тимура, вставал перед нами. Весь в пыли, усталый до изнеможения от многодневных переходов, я вздрогнул и поднялся на стременах. Ло! Самарканд! ревело теперь сзади. Моя лошадь задрожала, предчувствуя, что время опостылевшего шага по глубокой пыли закончилось. Ей казалось, что пришло время боя, и она рванулась, но я сумел удержать ее и, натянув поводья, бросил быстрый взгляд на повелителя. Тимур сидел в седле, закутавшись в плащ и, казалось, не реагировал на крики. В своем остроконечном шлеме, закрывавшем лоб, он был похож на старого горного орла: статного, непобедимого, мудрого. Не поднялась его рука, не дрогнуло его плечо.

И его конь, послушный хозяину, только повел своими черными глазами, но не прибавил скорости.

Я не мог оставаться спокойным и, поддавшись вперед, посмотрел на Улубека. К своей радости понял, что он испытывает то же самое чувство. Я ждал, когда он рванется вперед, тогда и мне будет позволено помчаться вслед. Он улыбнулся, подмигнул мне, но я все-таки опоздал, хотя был готов сорваться с места в любую минуту. Улу рванул, как стрела, выпушенная из лука, и мне досталaсь только пыль от копыт его лошади. Его конь был гораздо резвее моего, и я со всей силы пришпорил своего. – Ло!Ло! Встречный ветер рвал мои волосы. Я глотал его вместе с пылью полной грудью. Затекшие части тела жаждали распрямиться, они требовали бешеной скачки, и я весь отдался этому состоянию. Я пьянел с каждой секундой, прильнув к гриве своего коня, и кричал во всю силу своих легких. Ло! Ло!

Ветер подхватывал рев орды, и это еще больше кружило голову. Мой конь несся вперед по дороге, усыпанной камнями, но мне хотелось быстрее и быстрее, туда, где среди клубов пыли маячил круп лошади Улубека. Я слился со своим конем, и теперь мы были как одно целое сердце к сердцу, как браться, как неразлучные друзья. Я настиг Улубека, стоявшего на холме. Он прямо сидел в седле, но смотрел не на меня, а назад, поверх моей головы. Я резко натянул поводья. Мой конь встал на дыбы, но и тогда Улубек не перевел своего взгляда.

Мой боевой товарищ, оскорбленный внезапной остановкой, зло заржал, начав бить копытом. Я нятянул поводья еще сильнее, так, что он чуть не задохнулся, и лишь после этого опустил их.

Улу стоял с вытянутой рукой. Я посмотрел в этом направлении и понял, почему Улу был безмолвлен. Перед нами открывалась ошеломляющая картина. Трепет и восторг охватил меня. Громадная армия, затмившая горизонт почти до самого неба, надвигалась на нас. Никогда мне не приходилось находиться так далеко впереди нее. Улу и я в сражениях всегда были в гуще боя. Теперь все перевернулось. Мы стояли на холме, и человеческая громада надвигалась на нас во всем своем блеске и могуществе. Только сейчас, набрав в грудь побольше воздуха, я застыл, представив себе, что испытывали враги Тамерлана в момент приближения орды. Я бросил взгляд на Улу. Его лицо, как подобало внуку великого Эмира, было горделиво сосредоточенно и величественно.

Между тем, армия двигалась размеренно, как лава, которая по непонятным причинам избрала себе путь наверх. Я уже хорошо различал позолоченные солдатские доспехи, сверкающие на солнце. Их остроконечные шлемы и пики, казалось, подпирали собой небо, переливаясь в нем всеми цветами радуги. Войны Тамерлана, блистательные и победоносные, в развeвающихся шелковых плащах малинового цвета, в девятый раз возвращали своего владыку победителем. Казалось, сама природа, гордая своим изобретением, ласкала своего любимца, отдавая ему все, чем располагала. Его гончие псы в блестящих упряжках, подобные конским, бежали впереди, сверкая на солнце. Привилегированные псы Тамерлана – у них даже уздечки были сделаны из дорогого метала с драгоценными камнями. Маститые псы, аристократы животного мира. Они представляли собой весь цвет собачьей породы: греческие гончие, известные своей злостью, европейские мастифы, сильные, как африканские львы, и беспощадные, как тигры. Я был свидетелем их доблестных действий, когда они гигантскими прыжками настигали врагов – самые свирепые существа, которых мне когда-либо приходилось встречать. За ними шли ряды слонов, ставших немыми рабами последнего завоевателя. Им пришлось оставить свою родную Индию и отныне беспрекословно исполнять волю самаркандского владыки. Справа от них, отойдя немного в сторону, чтобы не смешиваться и не уронить своего достоинства при входе в город, гарцевали эскадроны Тимуровской кавалерии, крылатые ангелы смерти, на своих летучих конях. Дух захватывало от их мощи, и сердце готово было вырваться из груди, когда они поднимали на врага свои длинные пики.

 

Я почувствовал прикосновение к своей руке и вздрогнул. Улу призывал меня. Его глаза горели, щеки порозовели, дыхание прерывалось. Он продолжал смотреть вперед, но я знал, что он хотел сказать. Улу был безмерно счастлив, возвращаясь в свой красивейший город в мире, Самарканд, о котором пелись песни, прославляющие его могущество. Цитадель Тамерлана, он стоял, как доблестный воин, над которым возвышались бирюзовые купола дворцов, наполненных сокровищами. Город бриллиантов, изумрудов и рубинов, золота и серебра. Город, утопающий в изобилии фруктов и заморских яств. Столица мира, щедрый и хлебосольный Самарканд, был родным отцом для Улу и отчимом для меня.

– Ло! – вырвалось из груди Улу, гортанно и хрипло.

– Ло...о-о...о! – прокатилось по наступающей лавине. Армия услышала и ответила Улу и его великому деду Тамерлану, хромоногому, с искалеченной рукой. Как душа входит в тело, так въезжал Тимур в свой Самарканд.

Поделиться

© Copyright 2017, Litsvet Inc.  |  Журнал "Новый Свет".  |  info@litsvet.com