Пересказ похождений Лизы в художественном исполнении Севы и Ани Шейниных напоминал жестокий романс. Тональность, безусловно, была минорной, не обходилось без придыханий и легкого завывания. Аня закатывала глаза и пускала слезу, Сева глубоко вздыхал и набирал с шумом воздух для нового куплета. Случайные диссонансы обостряли звучание. Напряжение должно было привести к драматической коде, в которой угадывался печально знаменитый марш  Великого Поляка, как вдруг… Сева внезапно ушел в мажор, и скорбь рыдающих гобоя и флейты растворилась в летящем проигрыше аккордеона. Из приоткрытой форточки потянуло мокрым асфальтом и сиренью. Где-то на Елисейских полях  немолодой, похожий на Севу шансонье пел легкомысленную и абсолютно неправдоподобную песенку о любви. Она была о том, как произошло чудо и  затоптанный в грязь цветок расцвел вновь под голубым небом Прованса. Хозяин этого цветка держит его во дворце и зорко следит за тем, чтобы никто к нему не приближался.  Это восхитительное растение теперь зовется Эльза де Байе, жена французского маркиза, мецената и миллионера. Он устроил ей турне по Европе, гастроли в Японии и Америке, подарил остров и построил концертный зал. Она записала несколько альбомов музыки собственного сочинения и отхватила какую-то Европейскую премию.

– Так это ж наша Лизка и есть! – мощным фортиссимо прозвучали Шейнины.

Мирно дремавший хозяйский кот от неожиданности вскочил и шмыгнул под диван. Муся застыла с приоткрытым ртом, а Пашины губы растянулись в глупой улыбке.

Люди, как правило, любят немножко приукрасить чужие биографии – факты теряют свою очевидность, обрастают домыслами и небылицами. Так возникают легенды о Героях и Святых, так рождаются мифы и придумываются сказки, а все для того, чтобы дать человеку надежду в победу добра  и справедливости. И даже если реальность его собственной жизни убеждает в обратном, то другая, выдуманная реальность, сохраняет веру в разумность и гуманность мироустройства. А пресловутая Золушка рядом с Лизой не идет ни в какое сравнение. Зря Шейнины старались, на самом деле все было гораздо интереснее.

Профессор Лиманский, заведующий отделением алкогольной и наркотической зависимости городской психбольницы, готовился к утреннему обходу. С ночи было несколько новых поступлений из скорой помощи. Среди доставленных  была парочка наркоманов – завсегдатаев их отделения, доброволец с почти двадцатилетним стажем алкоголизма и молодая девушка после неудачной попытки самоубийства. Ни имени, ни фамилии девушки не значилось, только рост, вес и приблизительный возраст. В милицейском протоколе было зафиксировано, что она, раздевшись донага, попыталась прыгнуть под поезд. Машинист сумел затормозить в нескольких метрах. Тело лежало на рельсах, пока не приехали милиция и скорая. Машинист видел, что изо рта у самоубийцы идет пена, а пульс не прощупывается. Врач на “скорой” был опытный, быстро провел реанимацию. Поведение девушки  было агрессивным, она бредила и не помнила, кто она такая и откуда.

Доктор прочел протокол до конца и подумал, что если бы не музыкальное образование молодого врача, то все бы закончилось для этой несчастной как всегда. Поначалу упекли бы ее в изолятор, потом малость бы покалечили. По описанию поведения и внешнего вида она смахивала на опустившуюся потаскушку. Тело было в ссадинах и синяках, она материлась и демонстрировала всем свои распухшие и кровоточащие гениталии. Состояние ее напоминало острую алкогольную интоксикацию. Девушка утверждала, что она великая пианистка, что училась у самого Иогана Себастьяна Баха, ей рукоплескала Вена, а Моцарт целовал руки. Она требовала отправить ее в Тель-Авив к Хлебникову и позвать Анисова к телефону. Врач “скорой” когда-то посещал детскую музыкальную школу при консерватории и слышал эти фамилии. Девушка хоть и не была похожа на студентку консерватории, но кто знает. Он лично привез ее в больницу с предварительным диагнозом  «тяжелое аффективное психическое расстройство».

Виктор Юрьевич Лиманский решил, что после обхода обязательно свяжется с этим врачом, и если диагноз подтвердится, то поблагодарит за профессионализм и спасенную жизнь. Сколько таких искалеченных в “предвариловках”  молодых людей он повидал на своем веку, а сколько самоубийств произошло именно после помещения в тюремный изолятор, потому что за хроническим алкоголизмом и наркотиками вовремя не был распознан маниакально-депрессивный психоз. Им можно было помочь, надеюсь, что и “пианистке” этой уличной тоже. Болезнь, конечно, коварная, мучительная. Как на качелях. Раскачиваемый – вполне здравомыслящий человек, пока амплитуда его настроения не взлетает к небесам от запредельного счастья и не падает в пропасть абсолютной безнадеги. И так всю жизнь. А если момент упущен, то аттракцион становится еще опаснее. Финал – срыв. Хорошо, если подстраховали, а если нет – вылетишь к черту и разобьешься в лепешку.

– Что же пианисточку нашу так качнуло? – думал доктор. – Наследственность тут, конечно, большую роль играет. Если родители живы, надо бы выяснить, как там, в роду, насчет хронического алкоголизма и попыток самоубийства. А толкнуть качели, собственно, могло что угодно – и радость, и горе, даже, например, ерунда какая-нибудь, вроде, на концерте не по тем клавишам сыграла. Дальше, как по нотам – депрессия, здоровому человеку не понять, почему все глубже проваливаешься. Жить не хочется, а надо куда-то идти, что-то делать, но не можешь. И спать не можешь, и есть. Все тело – боль. Внутри пусто. Алкоголь и наркотики облегчают, а после них еще хуже, как вдруг, опа, – полетели вверх. А там, тут как тут, “манечка” приехала. Головку напекло, уже ты и Моцарт с Пушкиным вместе, и Наполеон с Бонапартом, и на Землю тебя не зазря спустили, а с миссией особой. И способности у тебя нечеловеческие, можешь слететь запросто с этажа так, десятого, или поезду наперерез, чтобы остановить… Всякое бывает. Лечить девочку надо и, возможно, долго.

Она лежала привязанной к поручням больничной кровати. Грязные волосы спутались, глаза провалились. Медсестра доложила, что больная, когда приходит в себя, издает странные звуки. Хочет, чтобы все слышали, как она играет концерт для рояля с оркестром. Надо бы ее выключить, уже голова болит от ее “музыки”, больные жалуются. Доктор наклонился над пациенткой и получил в лицо плевок. Девушка дико захохотала и матерно выругалась. Виктор Юрьевич достал носовой платок, который с этой целью держал всегда под рукой, и спокойно вытер лоб.

– А теперь, солистка, скажи, как тебя зовут, хочу познакомиться со знаменитостью.

– А то ты не знаешь, – огрызнулась больная и отвернула лицо к стене.

– Представь, нет. Может, ты Юдина или Гинзбург, а может, передо мной сам Рихтер, а я и не признал.

– Ты что, дурак? Рихтер – мужик, а те две уже на том свете играют. Я их учила, учила, а они взяли и померли. Обе так себе, троечницы. Я лучше. Никто так Баха не играет как я и Гленн Гульд. Слышал такого? А я вот слышала. Пластинка есть такая. Он там сыграл и говорит – только Лиза Целякович так может, больше никто, ясно.

Доктору действительно стало ясно, что девушка, что называется, “в теме”. Зовут ее, значит, Лиза, фамилия Целякович, а вот кто такой этот Гульд, доктор Лиманский не имел понятия, но решил фамилию запомнить и спросить врача  “скорой”, что он об этом знает.

– А скажи мне, Лиза, где ты живешь? Есть ли у тебя родители, муж, друзья?

– Нет и не надо. Сирота я, понятно, кому какое дело… А ты чего выспрашиваешь? Руки развяжи! Слышишь, урод! Больно, играть не могу.

Лиманский посмотрел на привязанные бинтами запястья, на багровые, обветренные ладони с грязными ногтями. Тяжело было представить, что эти руки когда-либо касались клавиш, но доктор и не такое повидал за тридцать лет работы в психиатрии.

– Значит, сирота. А кто такой... – доктор посмотрел в записи, – Анисов? Ты нас очень просила позвать его к телефону.

– А х… его знает, – все больше раздражалась Лиза. – Ты что, не слышал? Отвяжи, тебе говорю.

– Я отвяжу, если будешь со мной нормально разговаривать и отвечать на вопросы. Вопрос второй: кто такой Хлебников?

Тут доктору опять пришлось вынуть носовой платок. Девушка попыталась плюнуть, но не смогла собрать слюну. Она выгнулась, стараясь высвободить руки.

– Если тронете его, я вас всех поубиваю. Понятно? Только попробуйте! Он ни в чем не виноват, слышите! Я сама ему в штаны полезла. Не насиловал он меня, пальцем не трогал. Я люблю его, смерть, как люблю! Он мой Учитель, это понятно? Он ждет меня и скоро заберет в Израиль. Он каждый день мне звонит, спрашивает, плачет, скучает сильно. А недавно приехал на дочку нашу посмотреть. Я не показала, он обиделся и в поезд сел, а я бежала, догнать хотела…

– Итак, – записал Лиманский, – попытка самоубийства на почве несчастной любви. Так, значит, и дочка имеется.

– А девочку твою как зовут? – спросил он затихшую Лизу.

– Анна.

– Красивое имя. А сколько же ей лет?

– Нисколько. Вчера родилась.

Доктор поставил отметку в больничной карте: “консультация гинеколога”, но и так было понятно, что если роды и имели место, то не вчера и не месяц назад. Живот больной чуть ли не прирос к позвоночнику, а грудь едва выступала над торчащими ребрами. Сильное истощение, отметил в бумагах доктор, и с пометкой “срочно!” – вызов терапевта.

– Дорогая Лиза, – возобновил он допрос, – а с кем сейчас твоя дочка? Где вы живете?

– В Тель-Авиве. И дочка моя там, – уверенно ответила Лиза.

– А кто за ней смотрит?

Лиза вроде как задумалась, но с облегчением выдохнула:

– Так Муся же. Муся с ней нянчится.

– А кто такая Муся?

– Ты что, не понимаешь? Жена его – Муся. Учителя моего жена. Ненавижу, сука последняя, рога ему наставляла со всем оркестром.

– И все они в Тель-Авиве?

– А где им еще быть? Сначала в Италии, а потом туда. Уже шесть лет, как уехали.

– А как же ты им дочку свою отдала?

– Какой же ты дурак! Я же сказала, что она вчера родилась, там, в Тель-Авиве. Я точно знаю, что вчера. Маленькая такая, как курочка. Даже не плакала. Сразу умереть захотела, не дали. Вы всегда мешаете. Думаете, что Бога перехитрите, а х… вам на лопате. Он сильнее, свое возьмет.

– Я вот что думаю, Лиза, – Лиманский встал и пошел к двери, – тебе надо отдыхать и спать побольше. Тебе сейчас сделают укол, а поговорим мы завтра.

Доктору, конечно, и в голову не могло прийти, что это сущая правда про девочку, которая родилась вчера в Израиле. Назовут ее действительно Анна, а на еврейский манер с гортанным согласным в начале будет звучать как Ханна, и виду она будет цыплячьего. И врачи много раз будут вытягивать ее с того света в надежде, что она еще какое-то время задержится на этом. Но вот откуда обо всем этом знала Лиза, вот в чем вопрос…

Между тем, у доктора Лиманского тоже возникли вопросы к своему коллеге, доктору скорой помощи. Он набрал записанный на клочке бумаги номер и попросил к телефону Алексея. Ему ответили молодым женским голосом, что Алексей спит, но когда узнали, кто звонит, попросили подождать, видимо, он просил разбудить.

– Я слушаю, – охрипши спросонья, ответил Алексей. – Это вы, Виктор Юрьевич?

– Я, простите за беспокойство, может, в другое время…

– Нет, что вы. Ну, как она?

– Спасибо вам, теперь уже в безопасности. То есть, конечно, положение серьезное, но это, безусловно, наш случай. Посмотрим через пару дней, когда промоем и алкоголь окончательно выйдет, но, думаю, вы правы. Маниакальный синдром с бредом величия, нарушение логического мышления, агрессия, сексуальная расторможенность. Будем наблюдать. Возраст соответствующий – ей, где-то, чуть за двадцать. А вы вот мне расскажите, кто эти люди по-вашему. Я, разумеется, не про Баха с Моцартом. Кстати, зовут ее Лиза Целякович, может, слышали? Нет. Ну, я так и думал, до знаменитости ей далеко, а вот Гленн Гульд кто такой? Пианист, говорите, а где живет? Умер? Понятно. Так. С Хлебниковым все ясно – это учитель, в которого, скорее всего, влюбилась, а Анисов? Что вы говорите? Профессор консерватории! И вы его знаете? А как бы нам с ним связаться? Пока это единственный человек, который может нам что-то рассказать. Про родственников ничего не ясно, утверждает, что сирота, но вы же сами понимаете…

Буквально через час в кабинет доктора Лиманского зашла пожилая пара, слегка комичная внешне, но с такой драматической экспрессией в лицах и жестах, что первым делом доктор протянул им стакан воды. Грузный старик, опираясь на палку, опустился на стоящий у двери стул, а сухонькая старушка присела на край кушетки, непрерывно тряся головой. Они представились – это был профессор Анисов и его жена Юлия Изольдовна.

Уж не родственники они нашей музыкантши, – подумал Виктор Юрьевич, – иначе что бы так убивались. Но вскоре эта гипотеза отпала сама собой. Профессор Анисов рассказал, что последний раз он пытался разузнать что-либо о Лизе у ее двоюродного дяди два года назад. Тот рассказал, что Лиза ушла из дому и живет с каким-то приемщиком стеклотары. Работает на овощебазе, а свое пианино продала за копейки, чему дядя был только рад, так как оно много места занимало. Дядя жаловался, что с ней невозможно было больше жить под одной крышей, что стали просто бояться за детей, за добро свое. Вещи пропадали, деньги.

– А ведь вы поймите, – в возбуждении Анисов стал ходить по кабинету, размахивая палкой, – она была невероятно одарена, всем, что может человеку дать природа. Талант, ум, красота. Какой у ней был звук! А техника, это в шестнадцать, а чутье какое, какая память! Вы знаете, я думаю, если бы она не осиротела, то не случилось бы этой беды. Мать ее умерла, когда ей было семнадцать, а дядя... Что дядя? Обыкновенный обыватель.

– Вы меня простите, – перебил профессора Лиманский, – знаете ли вы что-нибудь о ее любовной связи с человеком по имени Хлебников. Он, кажется, был ее учителем. Рожала ли она от него?

Профессор чуть было не сел мимо стула.

– Это вы о ком? О Паше Хлебникове? Какая связь, он уехал давно... Он ей в отцы годился. Кого она могла родить от него, ей еще шестнадцати не было, или было, но она год у меня на глазах была, в консерватории, потом бросила учебу после смерти матери. В ней что-то сломалось, это точно, но чтобы с Пашей связь – это абсурд! Потом, он ведь был женат, у него жена Муся, виолончелистка хорошая.

– Точно, Муся, – сказал почему-то Лиманский, – ну а дети у этого Паши есть?

Юлия Изольдовна решила прийти на помощь мужу

– Нет, у Пашеньки с Мусей не получалось, может, наконец, кто и родился, но мы не знаем. Связь с ними потеряли. Ребята в Израиле все из города в город переезжали, а потом сказали, что в Канаду поедут. Вот год, как молчат.

Юлия Изольдовна, правда, забыла уточнить, что и они сменили адрес, обменяв старую трехкомнатную “сталинку” на хрущевскую “распашонку” c доплатой, и подумывают теперь, как уехать к детям, сбежавшим год назад в Западный Берлин. Анисов ушел, наконец, на пенсию, когда кафедру отобрали, а Юлия Изольдовна как работала в балетной школе аккомпаниатором, так и собиралась до конца дней “играть в ногу”, если в Германию не выпустят. Даже если бы Паша захотел сообщить им о рождении дочки, то весть дошла бы до них не скоро.

Лиманский приготовился записывать и задал следующий вопрос.

– Значит, учитель, как вы полагаете, не мог стать причиной попытки самоубийства?

– Ну что вы, – опять загудел Анисов, – уже почти шесть лет прошло. С чего бы она вдруг под поезд бросалась. Но то, что после его отъезда она к музыке охладела, это уж точно. Невероятно, этому я до сих пор не могу поверить. Я столько талантливых ребят видел, да, не все стали выдающимися исполнителями, но Лиза была уникальна, и так вот бросить, опуститься... Скажите, почему? В чем причина?

– Думаю, это болезнь, – сказал доктор и увидел, как намокли глаза у старушки и задрожали губы.

– Вы хотите сказать, что Лизочка сумасшедшая, что это навсегда? – испуганно пробормотала она.

Лиманский хотел бы успокоить этих милых людей, но давать оптимистические прогнозы было рановато.

– Вы понимаете, должно пройти время, мы будем наблюдать, лечить. Если это то, о чем я думаю, то, поверьте, для психиатрии это – как насморк. Будет она еще и на рояле играть, и жить и радоваться, даже знаменитостью стать может, с большой вероятностью. Кстати, очень распространенный среди творческих личностей диагноз. Так что, будем ждать. Но очень важно то, как и где она будет жить после выхода из клиники. Ей нужны забота и любовь, терпение и помощь. Она должна вернуться в здоровую, нормальную среду. Жить осторожно, разумно и заниматься тем, что любит. И будет тогда ваша Лиза ничуть не хуже прежней. Но это все при условии, что она признает в себе болезнь, будет принимать лекарства и с алкоголем в больших дозах завяжет навсегда. Тогда удержится.

– То есть, надежда есть, – Анисов навис над доктором и заглянул в глаза, как в окошко, надеясь разглядеть среди нависших туч солнечную прогалину.

– Определенно, если мы имеем дело с так называемой болезнью настроения, а не сознания. Посмотрим, сейчас не могу сказать точнее. Но останется она у нас недели на три, может больше. Вопрос, что дальше.

– А дальше, – твердо и уверенно ответил профессор-музыкант профессору психиатрии, – мы Лизу заберем к себе. Все, о чем вы говорили, ей обеспечим.

Жена Анисова стремительно бросилась к мужу на грудь и разрыдалась вовсю, теперь уже от счастья. Она скороговоркой лепетала, что давно надо было забрать, что ведь предупреждала, как только родственничков этих увидела. Из чего доктор сделал заключение, что искать больше никого не надо, формально, конечно, необходимо сообщить опекунам, но по всему видно, что те не будут настаивать на Лизином возвращении. Теперь доктору оставалось надеяться, что девочка будет поправляться и захочет вернуться в ту жизненную колею, из которой, по разным причинам, была выбита на обочину. Вот только история с этим учителем израильским  казалась ему далеко не безоблачной. Анисовы, конечно, скорее всего, не в курсе, и без греха, видимо, тут не обошлось, хорошо, если без насилия и принуждения. Говорят, он в отцы годился, а она еще ребенком была. Тем страшнее. Ясно одно, все эти годы девочка страдала. А если полюбила и была обманута, потом брошена, а потом еще и осиротела, то картина вырисовывается самая благоприятная для развития болезни. Ну ничего, поборемся. Хорошо бы, как только из острого состояния выходить станет, к музыке вернуть. У нас в актовом зале и пианино, и проигрыватель с пластинками. Разрешим ей там почаще бывать. Если она действительно так одарена, как утверждает профессор, то будем лечить творчеством. Только бы заставить ее мозг и тело почувствовать эйфорию счастья не от бутылки, а оттого, что сыграть сможет, ну, например, Первый концерт Чайковского, или еще что-нибудь, вроде “Аппассионаты”. Надо бы спросить у Алексея парочку названий, что там, у пианистов этих, высшим пилотажем считается, и слегка так, в разговоре, поддеть, мол, слабо сыграть такое. Вдруг сработает. Но все это не сейчас, потом. И Анисовым совсем не обязательно ее показывать, хоть и просят очень. Испугаются еще и передумают, а через недельку-другую посмотрим…

Лиза вышла из больницы спустя два месяца. Ее могли выписать и раньше, но она, вначале грозившая, что убежит, убьет себя и всех вокруг, притихла, успокоилась, потом впала в апатию. Музыку в актовом зале она слушала, но за инструмент не садилась. Провокации доктора были пропущены мимо ушей. К родственникам возвращаться не хотела, собиралась назад, к приемщику стеклотары, а предложение Анисовых переехать к ним оставила без ответа. Старики горевали и не могли понять, почему она молчит. Доктор тоже попытался выяснить, в чем причина ее нерешительности. Ответ показался ему забавным. Лиза долго по-детски юлила, отводила глаза, стараясь уйти от расспросов, как вдруг шепотом, словно раскрывая страшную тайну, сказала:

– Они будут заставлять меня играть по шесть часов в день, вот увидите. Я не выдержу.

Доктор пообещал, что поговорит с ними, и если это – единственное опасение, то Лиза может быть абсолютно спокойна, заставлять ее никто не будет. Анисовым он объяснил, как непросто им будет с Лизой, что все может опять повториться, что даже лекарства не спасут, если опять ее потянет к бутылке. Еще он добавил, что возвращение пианистки может не произойти, а может, наоборот, проявиться нечто совершенно уникальное, но в любом случае – терпение, только терпение.

Рояль в квартире Анисовых занимал полностью центральную комнату, две другие расходились от него узкими рукавами. Он напоминал кита, запертого в клетку малометражной квартиры, и было абсолютно не понятно, как он сюда попал. Единственное объяснение, приходящее в голову, было то, что дом выстроен вокруг рояля. На самом деле, если не дом, то вся жизнь крутилась возле его величественной и значительной фигуры. Эмигрировать с хозяевами рояль не мог, он был не выездной, выпускали инструменты только отечественного производства,  поэтому Анисовы решили, что когда дело дойдет до отъезда, сначала найдут стойло для их “рабочей лошадки”, а хозяйский хлев пусть забирают городские власти, не жалко. Вся родня Анисовых уже была там, то есть, кто умер, а кто уехал. Перестройка в стране набирала обороты, но до всяких полезных вещей, вроде приватизации и продажи жилья, дело еще не дошло, приходилось как-то выкручиваться – разменивать, прописывать, съезжаться и разъезжаться. Все это их мало занимало, а вот судьба кормильца волновала не на шутку. С появлением Лизы появились надежды все обустроить. Можно было сделать ей прописку, потом обменять их квартиру на однокомнатную, но главное – оставить их вдвоем – Лизу с роялем или рояль с Лизой, не важно. Что думал по этому поводу сам старик “Бехштейн”, никто не спрашивал, а стоило бы.

Он слегка дрожал и поскрипывал от усталости почти пятидесятилетнего рабочего стажа, мечтал об отдыхе, надеясь, что с годами его хозяева угомонятся, как на тебе, появилась новая мучительница по имени Лиза. Вначале ее появление не предвещало больших неприятностей. Она иногда подходила к нему, легонько касалась тонким пальчиком клавиш, вслушивалась, улыбалась и отходила. Роялю это нравилось, ее прикосновения были приятны, и он сожалел, что они столь кратковременны. Но вдруг, через месяц легкого флирта, девушка с азартом и диким упорством набросилась на клавиатуру и застучала по ней изо всех сил.  Ей далеко не все удавалось, она злилась, начинала опять и опять. Это было невыносимо. Она работала по шесть, иногда восемь часов в день. Анисов даже отказывал ученикам и занимался только с ней. Таких мук рояль еще не знал. Измочаленный, охрипший, он стонал по ночам, боясь признаться себе, что с нетерпением ждет утра, чтобы поскорее почувствовать себя причастным к чуду. И чудо произошло, даже не одно и не два – все сразу.

Лизе расхотелось умирать. Пить тоже. Конечно, доктор Лиманский долго над этим работал, но и без рояля тут не обошлось. Год ушел на восстановление прежней формы, был сыгран весь “Хорошо темперированный клавир” Баха, сонаты Моцарта и Бетховена. Замаячила возможность выступить на молодежном фестивале музыки в ГДР. Решили, что Лиза должна ехать со Вторым фортепианным концертом Рахманинова. Поездка была назначена на август. Лиза справилась с задачей в рекордные сроки.

Поделиться

© Copyright 2017, Litsvet Inc.  |  Журнал "Новый Свет".  |  info@litsvet.com