Издательство «РИПОЛ Классик», Москва, ISBN 978-5— 386-08913-9, 2016 г.

Стрелки на циферблате сошлись в верхней точке и превратились в подобие копья. Сейчас секундная, самая тоненькая, отделится, шагнет вперед, и начнется новый день. В ожидании короткой судороги, разлепляющей стрелки, Михаил Александрович Степанов затаил дыхание. Иногда ему казалось, что усилием воли он может остановить время или хотя бы поторопить. По крайней мере, то, свое, которое не движется линейно, а представляется ему чем-то вроде кругов на воде. Камешек настоящего — это возмутитель пространства, разгоняющий волны по обе стороны временной координаты. Вчерашний день, который секунду назад назывался сегодняшним, подбросил ему, Михаилу Александровичу Степанову, уполномоченному Наркомстроя по делам машиностроения в Москве и Московской области, такой камень, который может поднять большую волну, если не усмирить в себе ребяческую страсть к разгадыванию исторических ребусов и одержимость кладоискательством.

Конечно, не будь в его тщательно скрываемом прошлом дворянского воспитания, подразумевающего, кроме общей эрудиции, доскональное знание истории своего рода, то он, наверное, остался бы глух ко всему тому, что так небезопасно сегодня. Он хорошо помнил, как входил в отцовский кабинет, заставленный от пола до потолка книгами, и ему становилось страшно от мысли, что шкафы могут рухнуть под их тяжестью. Снимая с полки увесистый том, страницы которого были исписаны именами и фамилиями, напоминая муравейник в разрезе, он всякий раз боялся уронить его на ногу. Чтение этой книги было обязательным и ежедневным, как «Отче наш». Никакого интереса к ней он не испытывал, но, не смея нарушить приказ отца, изучал хитросплетения ветвей родового древа, в который раз удивляясь тому, что в корне его значится человек с нерусским именем — Христофор Граве. Единственной заслугой этого Христофора Граве была верная служба царю Петру Великому, за что он и был облагодетельствован графским титулом. Михаил Александрович частенько слышал от отца, что предков своих надо знать до седьмого колена, и удивлялся, почему в книге ничего не сказано о родителях этого Христофора, приплывшего в Россию из Голландии. И куда же делись сведения о его предках? Позже он догадался: Христофорова родня была из мастеровых, а генеалогическое древо славного семейства Граве должно было непременно произрастать из дворянского корешка. Что же до маминого родового «муравейника», то его корни уходили чуть ли не во времена Ивана Грозного. Запомнить, кто кому и кем приходился, Михаил Александрович никак не мог. Отец не торопил и терпеливо экзаменовал на знание матримониальных связей графских семейств, но Михаил всячески увиливал от скучной зубрежки.

«На этих полках, — сказал однажды граф, вручая сыну медный ключ, — то, что я сам читал в твои годы. Запомни, нет ничего увлекательнее книг по истории. В них полно загадок и тайн. Рождение каждого человека — это звено в череде событий, произошедших не только в недавнем, но и в далеком прошлом. Но пока советую начать с приключений: вот Рим и восстание Спартака; тут Франция и мушкетеры; это мифы Древней Греции, а вот эта книга о пиратах... С чего хочешь начать?»

Михаил Александрович улыбнулся своим мыслям — конечно, он попросил тогда книгу о пиратах и прочел ее, не выпуская из рук, за два дня. Потом ему казалось, что непременно где-то в подвалах их усадьбы или в саду зарыты несметные сокровища, а прадедушки с прабабушками носились по морям и океанам под флагом Веселого Роджера. Отец, шутя, подбрасывал «тайные» карты и письма с головоломками, как и где следует искать клады. Время от времени что-то обязательно находилось, например сундук с обломками сервиза и старыми ложками, а однажды нашелся ящик, наполненный доверху медными кружочками, напоминающими монетки. Когда находка была предъявлена отцу, тот улыбнулся и завел разговор, который врезался Михаилу в память на всю жизнь.

— Ты уже думал, кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

— Да, я буду путешественником и кладоискателем.

— Замечательно, а знаешь ли ты, что это за медные кружочки в сундуке?

— Пиратские деньги.

— Нет, дорогой мой, это не деньги, это дело, которому служили многие поколения нашей семьи. И есть один секрет, который я тебе обязан передать.

При слове «секрет» Михаил замер, приготовившись узнать что-то необычное, но вместо этого услышал скучную историю про то, что все мужчины в их роду, начиная от Христофора, были кораблестроителями, а отец еще и владельцем заводов — единственным поставщиком медных иллюминаторов и поручней, серебряной и мельхиоровой посуды для судов императорского флота. Медные пуговки из сундука — отходы производства. Он чуть не расплакался тогда. Но отец успокоил и сказал, что Господь заповедовал человеку трудиться в поте лица своего, но трудиться можно по-разному. Секрет, собственно, и состоит в том, что любое дело таит в себе загадку, как сделать его еще лучше. Это даже интереснее поисков клада: клад нашел — и твой путь закончен, а в любимом деле поиск бесконечен.

Вскоре они вместе колесили по стране, бывали на верфях Николаева, в портах Херсона, Одессы и даже удостоились императорского приглашения в Санкт-Петербург после спуска на воду нового эсминца. Император Николай II разговаривал с ними как с близкими друзьями, жал руку отцу и гладил крестника-тезку (да-да, не удивляйтесь) по непокорным вихрам. Уже сорок ему, но до сих пор волосы на макушке растут торчком. «Царской милостью», — шутил про себя Михаил. Посторонним про царского тезку знать было нельзя. Честно говоря, многое из того, о чем он думает, скорее всего, умрет вместе с ним, как и то, что на одном из Петербургских кладбищ покоится прах дворянина Николая Игнатьевича Граве, студента Санкт-Петербургского университета, а Михаил Александрович Степанов, матрос Балтийского флота, здравствует и поныне, пройдя Гражданскую, закончив с медалью Московский политехнический, став главным инженером, членом ВКП (б) и работником Наркомстроя.

На самом деле прах матроса Михайлы Степанова давно истлел, но когда-то его пьяная удаль и классовая ненависть помогли Николаю Граве, наследнику графского титула, выжить в пучине террора. Дело было в январе 1918 года, когда в Петрограде тысячи людей вышли в поддержку всенародно избранного Учредительного собрания. Матросы их расстреливали с крыш, а по улицам шерстили вооруженные патрули, избивая и грабя «классово чуждых элементов». Угрожая наганом, Михайло чуть не вышиб мозги студентику, обобрав того до нитки, присвоив кошелек и документы. Переодевшись в «барские одежи», он так торопился слинять с места преступления, что забыл возле бездыханного, как ему казалось, тела свой рваный бушлат с бумагой, удостоверяющей личность. Придя в себя, студент обнаружил, что лишился знатной фамилии, но приобрел нечто более ценное в революционной ситуации — охранную грамоту пролетарского происхождения. С ней он и вступил в новую жизнь.

— Но если бы не ты, Маша, — прошептал Михаил, глядя на портрет в черной раме, втянувший, казалось, через приоткрытые ставни свет полной луны, — то кто знает, как бы все обернулось.

Женщина на портрете была круглолица, курноса, на груди у нее лежала толстая светлая коса, перевязанная муаровым бантом. Не разругался бы он с маман из-за ее надменности и дворянского гонора: «Да у нас кухарка и то породистей твоей Маши будет! Родни постыдись!», не ушел бы тогда из дому, лишенный родительского благословения и помощи, бежал бы в двадцатом с родителями и сестрой от большевиков, уплыл бы в Константинополь на пароходе с отцовскими иллюминаторами. Но тогда, после Февральской революции, назад в «дворянское гнездо» не хотелось, противно было. И матроса Мишку он простил за его «пролетарский гнев». Хотел даже документы вернуть, но тот как в воду канул. Похоже, его самого убили, а как иначе объяснить запись в кладбищенской книге о некоем Н. И. Граве, 1899 года рождения, похороненном в общей могиле в январе 1918 года.

— Эх, Машенька, ни о чем не жалею, только о том, что ушла ты в мир иной вместе с нашим первенцем.

И знаешь, из головы не идут злые слова материнские: «Потомство ваше прокляну, через него и погибнете...» Ну, ты уж прости ее, как я простил. Долго мы с тобой этого ребеночка ждали, а оно вот как вышло.

Михаил Александрович закурил и прислушался к звукам коммунальной квартиры, в которой проживал уже больше десяти лет на площади не полных семнадцати квадратных метров. Ему, как ценному специалисту, давно предлагали отдельную квартиру в ведомственном доме, но представить себя без соседей — без деда Егора и старух-близняшек Прокофьевых — уже не мог. Да и зачем — тут хоть есть с кем словом перемолвиться. Теперь, после смерти Маши, они его семья. Вместе хоронили ее, вместе горевали. Шумные они, правда, и скандалят между собой по десять раз на день. Уже далеко за полночь, а все не угомонятся. Скорее бы. Не хочется лишних глаз и вопросов, куда это он собрался на ночь глядя с мешком за плечами.

Михаил Александрович еще раз взглянул на часы, подумал, что если через полчаса он не выйдет из дому, а через час не окажется на Ярославском вокзале, переименованном теперь в Северный, то не успеет управиться за ночь. Утром, в шесть тридцать, заедет его шофер Шурик, и к тому времени надо решить, стоит ли ехать с докладом наверх, хлопотать о переносе строительства цеха в Мытищах, где предполагалось делать метровагоны нового типа, на другой участок.

Либо — прямиком на стройку, но для этого надо самому убедиться в том, что археологам там делать нечего.

Он услышал, как хлопнула дверь у сестер, как дед Егор захрапел за стеной, и встал с кровати. Пока укладывал в мешок фонарик, веревку, лопату с коротким черенком, в голове прокручивалось вчерашнее. Приехал на объект в конце дня. Большой котлован и высокий земельный террикон рядом уже обозначили место будущего цеха. Рабочие разошлись, только внутри заграждения стоял одинокий экскаватор. Натянув сапоги вместо ботинок, он выбрался из служебной «эмки» и стал осторожно спускаться на дно котлована, стараясь ставить ногу так, чтобы песок не засыпался за голенище. В конце концов он просто прыгнул на дно и, зацепившись носком, упал. А когда стал разглядывать, обо что зацепился, обомлел — в склоне, метров на пять ниже верхней кромки земли, виднелся край сводчатой кирпичной кладки. Сунул руку под камни — пустота. Когда немного разгреб, догадался, что это подземный ход, но войти не решился, а, наоборот, забросал землей, чтобы в глаза не бросалось, и решил, как стемнеет, вернуться.

Первая мысль была, что этот провал — остатки водопровода петровских времен. Археологи предупреждали, что такая находка возможна. Вспомнились также легенды о подземном дворце, кладовые которого заполнены золотом и серебром, о подземном ходе от Кремля до села Тайнинское, который прокопали во времена Ивана Грозного. Все это, скорее всего, сказки, но он должен войти первым и посмотреть, куда этот ход ведет. Странно другое: прежде чем начинать строительство, полагалось получить добро у археологов. Но они, видимо, тоже этим сказкам не верят. Как бы там ни было, надо еще раз документацию проверить. Ведь если под землей пустоты большие, цех лучше в другом месте поставить. Плохо, конечно, время потеряем. Зимой тяжело будет, а рапортовать о сдаче хотели ко дню рождения Кагановича.

Стоп, а если там найдут его следы? Если выяснится, что вчера не доложил, а сам полез, что тогда? Тогда — крышка, подсудное дело. А, плевать... Надо замести следы внутри хода, а снаружи не страшно. Где веник? Нет, глупость. Лучше боты дачные надеть, они на пару размеров больше. Доложить можно завтра утром, а вот зайдет в подземелье он первый. Кто знает, вдруг после доклада решат этот ход завалить? Тем, наверху, главное план не сорвать, а про историю — так она ж царская...

Доехав на электричке до села Тайнинское, Михаил пошел в сторону стройки, досадуя на полнолуние. На улице было светло как днем, но повезло — по дороге он никого не встретил и надеялся, что остался незамеченным. Охрану на объекте еще не выставили, хотя были заграждения.

Спустившись на дно котлована, он вынул из мешка фонарь, финский нож и стамеску. Лопата не пригодилась — почва осела, полностью оголив вход. Михаил пригнулся и ступил в темноту. Могильный холод и сырость мгновенно сковали тело, сердце учащенно забилось. Луч фонаря то и дело выхватывал из темноты фрагменты полуразрушенной кладки. Кучами лежали камни. Продвигаться приходилось с большим трудом, обходя завалы. Коридор петлял и раздваивался. Левый рукав оказался уже, и он решил идти по правой стороне. Примерно метров через сто стало тяжело дышать. Вдруг свет фонаря ударил рикошетом по глазам, напоровшись на блестящее пятно в стене. Михаил присмотрелся и обнаружил в кладке углубление, похожее на нишу. Там стоял заваленный камнями металлический сундук. Сердце, и без того прыгающее в груди, понеслось галопом. Он протянул руку и попытался вынуть ящик, но тот не поддавался, словно был приклеен намертво. Попытка расшатать его и оторвать от стены не удалась, кроме того, что упало несколько камней, а чуть позже раздался какой-то странный шум, словно где-то прокатилась громадная волна. По стенам и потолку зазмеились трещины. Сознание предостерегало: «Спасайся, беги! Это обвал!», но еще громче в нем вопил безрассудный мальчишка: «Это клад! Настоящий клад! Открой сундук!»

Забыв об опасности, Михаил взломал стамеской замок. Сундук казался пустым. Чтобы в этом убедиться, он запустил руку на самое дно и неожиданно нащупал какой-то сверток. Вынув его, развернул полусгнившую ткань. Внутри оказалась книга. Рассмотреть больше не удалось, так как прямо на голову посыпались камни. Прикрываясь находкой, Михаил побежал к выходу. За спиной грохотало. Потеряв фонарь, он не был уверен, что случайно не свернул в боковой проход. Если так, то живым отсюда не выбраться. Теперь он двигался наощупь в кромешной темноте. Прошла целая вечность, прежде чем впереди замаячили неровные очертания арки, освещенные лунным светом. Теперь этот свет вызвал не тревогу, а радость. Стало ясно, что с пути он не сбился.

Буквально за секунду до конца приключения, почти у выхода, с потолка сыпануло песком, и обвалившаяся стена опрокинула Михаила навзничь. Перехватило дыхание. Так, не дыша, он пролежал неизвестно сколько. Грохот прекратился. Михаил попробовал пошевелиться. Удалось повернуть голову и вздохнуть. Правая рука застряла глубоко под завалом, придавленная камнем. Он заставил себя поработать пальцами, и они нащупали что-то гладкое. Ухватившись, он потянул на себя и как-то неожиданно легко выдернул из-под камней книгу. Это движение помогло ослабить груз песка и камней. Напрягшись, он высвободил вторую руку и ноги. Удивительно, что, пока бежал, книгу он не потерял.

Михаил выполз из подземелья и скатился по склону котлована на дно. За спиной грохотал камнепад. Не в силах подняться, он долго лежал на земле, глядя в небо, на котором плоская, похожая на засаленный серебряный пятак луна затягивалась тяжелыми облаками. Мешок валялся рядом. Сунув в него книгу, он посмотрел на заваленный вход. Каменная кладка покорежилась — теперь туда могла проползти разве что мышь. Ну и хорошо, подумал Михаил, следов уже не найдут, зря боты надевал.

Домой он вернулся к утру, за полчаса до приезда Шурика. Длинный г-образный коридор был темен. По спине пробежал холодок: как в подземелье вошел. Нащупал выключатель. Пятнадцативаттная лампочка, вкрученная экономными соседями, мало чем помогла. Он проскочил мимо кухни, в которой уже басила одна из Прокофьевых: «Ну, когда же закипит этот чертов чайник...»

Закрыв на задвижку дверь, Михаил вынул книгу из мешка. Размером она была чуть больше тетради и толщины небольшой, но очень уж увесиста для такого формата. На кожаном переплете выбито тиснение в форме круглой печати размером с блюдце. От печати расходились зубчатые лучи. Страницы плотной и на удивление хорошо сохранившейся бумаги густо покрывали буквы ржаво-коричневого цвета. На какое-то мгновение ему пришла в голову мысль, что это и не бумага вовсе, а материал совершенно непонятного происхождения — слишком уж гладким и белым казался. Прочесть ничего не удалось — язык книги был непонятен. В корешке переплета он заметил тонкую палочку на шнурке, вроде огрызка карандаша. Времени особо разглядывать не осталось — с минуты на минуту мог появиться Шурик. То, что они сейчас поедут на стройку, решено железно: если его фонарь найдут, лишних вопросов не избежать.

На объекте люди с утра обсуждали внештатную ситуацию: экскаваторщик Макарыч заметил в котловане нору, думал, зверь какой прорыл, но похоже, человеческих рук это дело. Пройти внутрь невозможно — все завалено.

Михаил спустился в котлован и подошел к подземному ходу, который этой ночью мог стать его могилой. Еще раз выслушав от Макарыча историю обнаружения дыры, он подумал, что самое правильное решение — остановить стройку и рапортовать наверх, добиваясь повторной ландшафтной экспертизы. Но прежде надо все вокруг осмотреть, нет ли где фонаря.

Макарыч сел в кабину экскаватора и дал задний ход, чтобы отогнать машину от края котлована. В голове Михаила пронеслось: «Если там, внизу, своды обрушились, то сейчас все провалится под землю — и люди, и техника. Надо срочно всем отойти подальше, а лучше вообще уйти с объекта». Но времени додумать, а тем более отдать распоряжение не оказалось. Экскаватор уже начал заваливаться задом в пролом, открывшийся в метре от Михаила. Люди с криками и руганью стали отбегать, а Макарыч изо всех сил пытался удержать технику, скребя ковшом по земле. «Бросай к черту, прыгай!» — закричал Михаил, но экскаваторщика как парализовало — он вцепился в рычаги и выпученными глазами смотрел на уходящую из-под гусениц землю. Михаил вскочил на дверцу машины и, обхватив Макарыча, тряхнул хорошенько, чтобы вывести из ступора. Оба выпрыгнули в последний момент, когда экскаватор с грохотом провалился в котлован, застряв в дыре боком. Главный инженер строительства и парторг стояли с вытянутыми лицами, понимая, чем это может для них обернуться. Цех должен заработать ко дню рождения основателя Московского метрополитена товарища Кагановича, а срыв сроков будет расценен как саботаж.

Первое, что пришло в голову Михаилу: если бы этой ночью он не полез под землю и своей неосторожностью не вызвал разрушение каменного свода, то аварии можно было избежать. Значит, во всем его вина. Но главное — Макарыч жив и есть очевидное подтверждение того, что продолжать тут строительство нельзя, а фонарик его уже вряд ли кто найдет в этом месиве. Жаль только, что тайный ход, скорее всего, просто замуруют, даже не выяснив, куда он ведет. Сейчас он поедет в Наркомстрой и будет настаивать на проведении археологических раскопок.

Бессонная ночь дала о себе знать. Весь день Михаил ходил как пришибленный, а вечером еле дошел до кровати. Свалился в нее и заснул как убитый, напрочь забыв о своих планах полистать найденную книгу.

Ближе к рассвету он проснулся от приснившегося кошмара. Во сне, проваливаясь под землю, он никак не мог зацепиться за острые камни, которые под пальцами превращались в громадных пауков. Их насылала на него старуха в черном монашеском одеянии. Старуха в гневе вздымала руки к небу, разевая рот, но в страшном грохоте камнепада слов было не разобрать.

Пытаясь отогнать от себя сон, Михаил встал и, напившись воды из графина, вернулся в постель, задев этажерку в полумраке. Сразу вспомнил, что вчера оставил книгу на полке. Отругав себя за потерю бдительности, он опять поднялся с кровати: соседям можно доверять, но времена настали поганые, даже самые крепкие люди ломаются. Спать расхотелось. Вынув книгу, он отметил, что на ней ни царапины, хотя попала под камнепад.

Крепкую, однако, кожу делали, подумал он, а вот когда делали, догадаться не смог. Тут знаток нужен, ученый. То, что книга древняя, — это понятно. Похоже, рукописная, значит, появилась еще до середины XVI века. Но и тут уверенности на все сто нет: даже с изобретением книгопечатания монахи продолжали переписывать священные тексты от руки, это у них было вроде послушания. А вдруг она из библиотеки Ивана Грозного, которая, если верить легенде, прячется где-то под землей до сих пор? Надо бы покумекать, как специалистам показать, не вызвав подозрения. И что, интересно, означают эти сплошные закорюки, а палочка на шнурке в книгу зачем вложена? Дивная такая палочка — вроде как из кости, а может, и из металла. На стрелку часов похожа, только вся сплошь значками покрыта, вроде тех, что в книге.

Михаил вертел в руках странный предмет и чуть было не выронил из рук, когда острый наконечник в форме треугольника неожиданно отогнулся, открыв полое пространство внутри. Он потряс палочку над столом — ничего оттуда не выпало. Вернув наконечник на место, Михаил решил, что завтра же пойдет в Исторический музей и покажет находку, объяснив, что нашел ее, копаясь в огороде на даче.

Назавтра был выходной, но музей по воскресеньям работал. Бреясь, Михаил удивился, что на лице нет ни царапины после всех этих злоключений. Рассматривая себя в зеркале, он заметил, что все больше становится похожим на отца. На худом лице — их фамильный «дворянский» нос: небольшая горбинка и чуть «уточкой» на конце. Он надел костюм, макинтош и фетровую шляпу. Когда выходил из квартиры, напоролся на одну из сестер Прокофьевых. Та оглядела его со всех сторон и осталась довольна. Тайком перекрестила и пошаркала в кухню, решив, что идет он по важному делу: на свидание либо с дамой, либо с высоким начальством, и осенить на дорожку не помешает.

Михаил добрался до Красной площади и зашел в Исторический музей с парадного входа. Там экскурсовод, молодая бойкая девушка, заканчивая экскурсию, отвечала на вопросы. Они, видимо, касались иконы, на которой был изображен паровоз. Экскурсовод объясняла, что икона написана в честь избавления Александра III и его семьи от смерти в железнодорожной катастрофе 17 октября 1888 года на станции Борки.

— Заметьте, — звонко комментировала она,— царская семья вся выжила, а среди обычных людей было много жертв. На иконе изображены только святые — покровители царской семьи, а где те, кто прислуживал царю и погиб, почему их нет? Мы знаем теперь, что поклонение иконам — суеверие. Раньше считалось, что икона может охранять и спасать. Великая Октябрьская социалистическая революция доказала, что все это мракобесие и сказки. Никакая икона не способна уберечь от чего бы то ни было, поскольку это просто доска с нанесенными на нее красками. И как мы прекрасно знаем, Романовым иконы не помогли — пусть в железнодорожной катастрофе они не погибли, зато революция смела их с лица земли.

Михаил решил, что к звонкоголосой девушке ему подходить не хочется. Он поискал глазами служебный вход, а потом решил, что самым правильным будет узнать у вахтера, как поступают в случае находки предмета, имеющего, возможно, историческую ценность, а также к кому обратиться с таким вопросом.

Пожилой вахтер сдвинул на лоб очки, не дочитав передовицу в «Правде», и поднял глаза:

— Вам чего, товарищ?

— Я тут книгу принес, старинную. Хочу узнать, представляет ли она историческую ценность.

— Так вам к Настасье Николаевне надо.

— Как бы ее отыскать, не поможете?

— Дык, это дело серьезное, — важно ответил вахтер, вернул очки на нос, вдел ноги в подшитые серые валенки и поднял трубку большого черного аппарата: — Але, Анастасия Николаевна, тут к вам гражданин с какой-то книгой старой. Пустить? Ага. — Проходите, товарищ. Вот тута на второй этаж, а потом налево и по коридору до конца. — Старик, кряхтя, встал, чтобы показать куда идти.

В самом конце коридора дверь была открыта. Комната с большим столом посредине и множеством книг освещалась настольной лампой под абажуром. У стеллажа, спиной к двери, стояла миниатюрная женщина с русой косой, уложенной вокруг головы. Эта коса... Сердце Михаила ухнуло вниз: точь-в-точь, как у его Марии, да и фигурой покойную жену напоминает. Женщина повернулась, и оказалось, что внешне она совсем не похожа на круглолицую, румяную Машу. На утонченном лице не было красок. Открытый высокий лоб, словно выточенный из слоновой кости, бледные щеки. Живыми казались только бирюзовые глаза, внимательно смотрящие из-под густых темных ресниц. «Такая понравилась бы матери», — подумал Михаил и удивился своим глупым мыслям. Но породу в этой женщине не заметить было трудно.

— Здравствуйте, я к вам. Вот, хотел проконсультироваться, Анастасия Николаевна. Нашел, знаете ли, на чердаке книгу среди хлама всякого дачного, — почему-то соврал он совсем не так, как собирался.

Она бережно приняла сверток и, положив на стол, развернула бумагу. Михаил наблюдал за ее реакцией. Природа наделила эту женщину тонкими, красивыми пальцами; они застыли на мгновение и явственно дрогнули в тот момент, когда книга предстала перед ее взором. Заметив палочку на шнурке, вложенную в корешок, она быстро захлопнула книгу. Волнуясь, завернула ее в бумагу и отдала Михаилу. А потом, отведя глаза, быстро проговорила:

— Находка ваша, товарищ, никакой исторической ценности не представляет. У нас весь подвал забит подобными книгами. Все это пережитки прошлого, религиозные тексты. Заберите, пожалуйста.

Михаил заметил, что она смотрит мимо него, куда-то в угол комнаты. Приглядевшись, он обнаружил, что в комнате они не одни: полная женщина в нарукавниках, ухватив с десяток книг, тащила тяжелую стопку к двери. Наконец она толкнула плечом дверь и вышла.

Анастасия Николаевна внимательно посмотрела Михаилу в глаза и, заметно нервничая, прошептала:

— Простите, если обижу, но вы сказали неправду. Вы никак не могли найти эту книгу на чердаке. Вы чего-то боитесь?

— Мне показалось, — улыбнулся Михаил, — что боитесь как раз вы.

— Возможно, но и у вас есть на то основания. Может, это покажется странным, но я вам верю именно потому, что вы врете.

Дверь за спиной Михаила распахнулась, и женщина в нарукавниках опять появилась в комнате.

Анастасия Николаевна поднесла палец к губам, вырвала из настольного календаря листок и стала торопливо писать каллиграфическим почерком. «Книгу никому не показывайте! Очень вас прошу, подойдите вечером в шесть к служебному входу», — прочел Михаил и понимающе кивнул, после чего она смяла записку и сунула ее в карман.

Весь день Михаил боялся опоздать к назначенному часу. Он успел смотаться в Наркомстрой и проверить всю документацию по строительству цеха. В папке была записка одного известного ученого-археолога о подземных сооружениях времен Ивана Грозного, предположительно находящихся в непосредственной близости от выбранного места, но, несмотря на это, строительство не перенесли. Виноваты были все — сверху донизу. Кроме Михаила Александровича: его назначили уполномоченным уже тогда, когда строительство началось, — а вот остальным явно не поздоровится. Теперь задача не из легких — как можно скорее провести повторные геологические и археологические экспертизы и развернуть стройку в другом месте.

Его служебная «эмка» подъехала к музею за минуту до назначенного времени. Ровно в шесть Анастасия Николаевна вышла из музея. Михаил не успел отпустить Шурика. Увидев «эмку», женщина вжалась в стену и застыла. Михаил, заметив это, галантно распахнул перед ней дверцу, но его новая знакомая не двинулась с места

— Может, пройдемся пешком? — спросила она.

— С превеликим удовольствием, — ответил Михаил и отпустил водителя, предупредив, что завтра, как обычно — по расписанию. Захватив из машины портфель, он вопросительно посмотрел в уже не такие испуганные глаза.

— Мне показалось, Анастасия Николаевна, что вы испугались Шурика, — улыбнулся Михаил, — это так?

— Да нет, вы ошибаетесь, просто... не имеет значения... Нам надо где-то присесть, хочу кое-что вам показать. Книга при вас?

Михаил потряс портфелем и предложил зайти в ресторан поужинать.

— Нет, там полно народу, — отказалась она, — давайте в парк, пока не стемнело. Посидим на скамейке, подальше от ненужных глаз. Пока будем идти, я вам постараюсь кое-что объяснить, хотя бы свое поведение. Не знаю почему, но я вам доверяю.

— Потому что вру? Вы ведь так сказали сегодня днем в кабинете.

— Эта книга не могла нигде оказаться, кроме того места, где вы ее нашли.

— Может, вы знаете это место?

— Догадываюсь, либо могу предположить. По крайней мере, мой научный руководитель это знал.

— Почему тогда не нашел?

— Его арестовали. Год назад, а у меня есть документальные доказательства его гипотезы. Давайте свернем сюда — так мы выйдем к бульварам.

Поделиться

© Copyright 2017, Litsvet Inc.  |  Журнал "Новый Свет".  |  info@litsvet.com