Холод продирал до костей. Выл ветер, колючими волнами налетая на уцелевшие после неприятельского артобстрела постройки. На фронте наступила оперативная пауза, и только на отдельных участках время от времени раздавались одиночные выстрелы.

Шёл январь 1945 года. После упорных боёв советские войска пополнялись живой силой и техникой. Командование готовило наступательную операцию в Восточной Пруссии, а бойцы тем временем коротали минуты затишья.

Солдаты и младшие офицеры легкой противотанковой батареи заняли покосившийся сарай на окраине изломанной войной деревни.

За последнее время в строю осталось менее половины личного состава. Артиллеристы обеспечивали огневую поддержку наступающих войск: выкатывали свои 45-мм орудия на дистанцию «кинжального огня» — несколько сот метров до цели — и прямой наводкой били по пулемётным гнёздам, наблюдательным пунктам и легкой технике противника. Но и сами оказывались уязвимой мишенью, на продуваемом всеми ветрами и артиллерией противника поле. Немцы в первую очередь старались подавить советские противотанковые батареи шквальным миномётным и орудийным огнём. Доставалось артиллеристам и от танков. Лёгкая 45-мм пушка не пробивала лобовую броню среднего танка и против тяжелого «Тигра» была совершенно бессильной. Жизнь артиллерийского расчёта на фронте длилась в среднем две недели. На смену убывшим присылали таких же молодых офицериков только-только из военного училища и пожилых солдат непризывного возраста.

Командир батареи восемнадцатилетний младший лейтенант Станислав Иволгин попал на передовую всего месяц назад, но считался уже ветераном, понюхавшим пороху. Сейчас он отдыхал, постелив шинель на охапку сена, и вспоминал бой, в котором от осколка погиб его предшественник лейтенант Новосельцев.

Наступление советских войск было плохо подготовлено: огневые точки противника не выявлены и не подавлены. Ломились вслепую. Как только красноармейцы выскочили из окопов и над полем вразнобой понеслось «Ура!», из-за пригорка в нескольких километрах огрызнулась немецкая полевая артиллерия. Стрельба велась по навесной траектории; снаряды разрывались на высоте нескольких метров, смертоносными осколками уничтожая беззащитную пехоту. За считанные минуты наступающие порядки были рассеяны; поле завалено убитыми и ранеными. С наблюдательного пункта Станислав видел чудовищную мясорубку, но оказать помощь пехоте не мог. Его пушки били по настильной траектории. Снаряды либо ударялись в склон холма, либо перелетали, не причиняя немцам ни малейшего урона. Станислав мысленно переживал ужас, который за секунды до смерти испытывали обречённые, брошенные в самое пекло люди. Среди них было немало его сверстников; ребят со школьной скамьи, ещё и не живших самостоятельной взрослой жизнью. Некоторые совсем мальчишки с пушком на подбородке и над верхней губой, которого ещё не коснулось лезвие бритвы. Теперь они лежат вповалку с обезображенными предсмертной судорогой лицами. Тысячи тел разбросаны, как никому не нужный мусор, вперемешку с истекающими кровью ранеными, которых не пытались спасти. Да и как их вытащишь под огнём? Немцы пристрелялись и колотили наверняка.

Только после провала наступления советское командование запросило поддержку с воздуха.

«Сгубить без толку такое количество народа, — думал про себя Станислав, — почему сразу не вызвали авиацию?»

Вслух он этого не сказал, только хмурил лоб и ворочался, представляя глаза матерей, получивших похоронки… Ему стало не по себе.

Чуть в стороне, на ящиках из-под снарядов, бойцы его взвода играли в карты. Все они были старше своего командира, дольше на фронте и, как следствие, менее восприимчивы к витавшей рядом смерти.

— Товарищ младший лейтенант, не желаете перекинуться? — осторожно спросил Егоров, круглолицый сержант с усталыми глазами.

— Нет, без меня...

— Командир, все мы под богом ходим. Никто не знает, может, завтра и нас пуля настигнет.

Рядовой Граблин повернулся к младшему лейтенанту. Это был совершенно седой мужчина старше пятидесяти лет. Если бы не война — гнить ему в лагерях, как «кулаку и врагу народа».

— Верно, — снова заговорил Егоров. — Нужно жить сейчас, а то помрём и не успеем порадоваться тому немногому, что можем себе сегодня позволить.

Действительно, через несколько дней будет новое наступление. Иволгин вздохнул и, чтобы отогнать гнетущие мысли, подсел к солдатам. Те играли на интерес: деньги, трофейные часы, кортик, губная гармошка, консервы — всё имело свою цену.

Признанным экспертом-картёжником слыл старшина Криворук. Его солдатский мешок раздувался от выигранных вещей, как будто сама война заботилась о его благосостоянии. Старшина считался «везунчиком». Чем бы он ни занимался, всегда ему везло: из боя выходил без царапины, в картах выигрывал, и бабы его любили. Мужчина солидный, хозяйственный; такой и по дому помочь сможет, и приласкать умеет. В деревнях ему от женского пола отбоя не было. Но солдаты относились к своему товарищу с недоверием. Не гнушался он трупы обшаривать, да и слухи ходили, будто играет не чисто. Но, как говорится, не пойман — не вор.

— Во что играете? — спросил Иволгин.

— Двадцать одно, товарищ младший лейтенант, — торопливо ответил Криворук, предвкушая лёгкую добычу. — Правила такие: туз — одиннадцать, король — четыре, дама — три, валет — два. Остальные — по номиналу. Каждому раздаём по три карты. Одну или несколько карт можно сменить. В конце считаем очки: у кого больше — тот и победил. Но если взял сверх двадцати одного — проиграл.

Быстро закончив с объяснениями, сели играть тренировочную партию. Иволгин убедился, что игра простая.

— Ну, а теперь на интерес, — предложил старшина.

Вначале Иволгин осторожничал, но быстро освоился и втянулся. Он с переменным успехом выигрывал и проигрывал, оставаясь при своих. Ставки постепенно повышались; Криворук не казался теперь таким уж непобедимым.

— Не идёт карта, — вздохнул Граблин. — Не мой день, я пас.

Сержант Егоров тоже скидывал раз за разом. Ему уже нечем было платить.

Незаметно для себя Иволгин остался один на один со старшиной и выставил на кон всё ценное, что у него было, включая банку тушёнки.

— Открываемся, — сказал он, выкладывая сильную комбинацию карт. — Десятка и два короля — восемнадцать.

Старшина Криворук лукаво подмигнул, придерживая свои карты, затем резко бросил их на стол:

— Проиграли вы, товарищ младший лейтенант, у меня девятнадцать — девять, шесть и король.

Показав карты, он небрежным махом скинул их с ящика, мол, никто ведь не думал, что выйдет иначе. Довольный победитель замурлыкал себе под нос: «Живёт моя отрада в высоком терему…» и стал сгребать свой выигрыш. Остальные участники игры понуро вздыхали.

Вдруг снаружи — из ближайшего лесочка, наверное, — раздался характерный хлопок миномётного выстрела. Стены содрогнулись от взрывной волны, с потолка посыпалась пыль и труха.

— Перелёт, — задумчиво произнёс Иволгин. Вторая мина, как предвестник неминуемой беды, ударила ближе. — Недолёт... Пристреливаются! Все наружу! — приказал младший лейтенант и сам подал подчинённым пример.

Солдаты похватали винтовки и бросились в окоп. Только Криворук замешкался с переполненным трофеями мешком. Эти несколько секунд стали для него роковыми. Третья мина легла совсем близко. Крыша сарая частично съехала и обвалилась, несколько тяжёлых досок упало внутрь здания.

Советские артиллеристы ответным огнём заставили вражеский миномёт замолчать.

Когда солдаты вернулись, Криворук лежал с раскинутыми руками посреди валяющегося на полу добра, ставшего для его хозяина проклятьем. Лицо старшины было окровавлено, а возле его ноги на грязном полу белели три карты.

— Смотрите, товарищ младший лейтенант, — сказал Егоров.

— Что?

— Девятка, шесть и валет — семнадцать. Выигрыш-то за вами! Блефовал жулик, всех надул.

— Не хотел бы я так кого-то надуть, — мрачно произнёс Иволгин и отвернулся.

Надо бы его похоронить, — Граблин отпихнул сапогом тяжёлую доску. — Хоть и вороватым был, а всё ж таки человек и наш товарищ. Переплатил он сегодня за выигрыш, переплатил...

Поделиться

© Copyright 2017, Litsvet Inc.  |  Журнал "Новый Свет".  |  info@litsvet.com